Мнения

«Дело чуть-чуть не дошло до вооруженных столкновений…»: как выживали русские в польских лагерях сто лет назад

В предыдущем материале «Телескопа» мы рассказали о героической эпопее войск под командованием генерал-лейтенанта Николая Эмильевича Бредова – Бредовском походе, в ходе которого остатки белых войск Киевской группы в феврале 1920 года успешно соединились с Войском Польским. Казалось бы, бедам пришел конец – ведь поляки были союзниками белых, тоже сражались с Красной Армией. Однако дальнейшая эпопея войск Бредова достойна отдельного рассказа. Главные трудности для них были впереди. Именно тогда русские воины впервые узнали, что такое польский лагерь…

С польскими союзниками сразу же начались трения. Первой же ночью, стоило Бредову со своим штабом расположиться на ночлег в холодной, кишащей клопами избе, к нему явился командир польской бригады и заявил:

– Пане генерале, командующий Польским фронтом получил донесение о прибытии русских войск. Он не имеет еще от своего правительства полномочий вести с вами переговоры. В нашем районе довольно ограниченные запасы продовольствия, и командующий фронтом лишен возможности прокормить ваши войска. Поэтому командующий польскими войсками просит пана генерала завтра отойти за линию польских войск, расположиться по своему усмотрению в полосе между нами и большевиками и выждать там решение нашего правительства, которому сегодня отправлено сообщение о вашем приходе.

– Доложите командующему фронтом, что я никак не могу исполнить его предложения, – ответил Николай Эмильевич. – Мои войска только что совершили тяжелый длительный переход. Я привез около двух тысяч больных. С нами женщины, дети, старики.

– Все русские, военные или гражданские лица, это все равно, все, кто прибыли в составе вашего отряда, должны завтра перейти в нейтральную полосу – между польскими войсками и большевиками, – повторил поляк.

– Позвольте, господин бригадный командир, но то, что вы называете «нейтральной полосой», это не что иное, как зона военных действий, – возразил Бредов. – Направляя нас туда, вы подвергаете больных, женщин, детей и гражданский элемент всем ужасам войны.

– Я не могу входить в рассмотрение этого вопроса, – надменно ответил «парламентер». – Если к шести часам вечера завтрашнего дня пан генерал не исполнит переданных ему указаний, то он будет заставлен силой исполнить это распоряжение.

Поляк холодно поклонился и встал, давая понять, что разговор окончен. Бредов вспыхнул:

– У меня двадцать тысяч штыков. Если вы не желаете считаться с вопросами гуманности, то я сумею отстоять свои права на основании международного права!

Поляк молча поклонился и вышел.

Жесткая позиция, занятая Н. Э. Бредовым, явно повлияла на настроение польского командования, поскольку через день Николая Эмильевича пригласил к себе генерал дивизии Войска Польского Франтишек Крайовский, и его настроение было уже совершенно иным. Просьбы о помощи беженцам, больным и довольствовании отряда были удовлетворены, о перемещении в нейтральную зону речь уже не шла. С 1 по 5 марта 1920 года в селе Солодковцы состоялись полноценные переговоры, на которых русскую сторону представляли генерал-лейтенант Н. Э. Бредов, полковники Б. А. Штейфон и В. Ф. Белогорцев, а польскую – майор С. Рупперт, поручики Т. Кобылянски и Ю. Мощиньски, личный адъютант Ю. Пилсудского ротмистр князь С. Радзивилл. Последний, несмотря на то что родился в Берлине, служил в русской армии и сразу дал Бредову понять, что хорошо помнит прошлое:

– Здравия желаю, Ваше Превосходительство, прошу простить, что я вас заставил ожидать, поезд опоздал. Я ротмистр князь Радзивилл.

– Здравствуйте, князь. А вы, вероятно, служили в нашей армии?

– Да, я имел честь служить в Черкесском конном и лейб-гвардии Казачьем Его Величества полках. А нет ли в вашем отряде гвардейской кавалерии?

Разговор велся на русском языке. Бредов сразу же изложил полякам свои требования:

– Мы желаем возможно скорее с оружием вернуться на родину и продолжать нашу борьбу. Просим польское правительство помочь нашему пропуску переговорами с дружественными державами. Просим оказать покровительство и помощь нашим больным и беженцам. Отряд готов, впредь до переезда в Россию, принимать участие в борьбе с большевиками на Польском фронте, сохраняя, однако, безусловно свою внутреннюю самостоятельность. Если же польское правительство признает необходимым нас интернировать, на что оно имеет право по законам международным, то мы желаем, чтобы нам было оказано все то, что знаменует собой сохранение военной чести: оставлено было бы оружие, сохранена дисциплина и так далее.

Князь Радзивилл горячо отозвался:

– Не может быть даже мысли о покушении на честь русского отряда, добровольно пришедшего в Польшу и просящего гостеприимства у польского народа. Мы не связаны формальными договорами, но у нас общий враг – большевики.

В ходе переговоров был выработан договор между поляками и «бредовцами» (употребляем это слово в кавычках, поскольку официального наименования в честь Н. Э. Бредова соединение не имело). Договор включал 13 пунктов и задним числом был датирован 1 марта 1920 года. Статус отряда с этого дня был поднят до армии, которой присваивалось название «Отдельная Русская армия» (3 марта она была переименована в Отдельную Русскую Добровольческую армию). Поляки обязывались разместить ее на своей земле, сделать все возможное для скорейшего ее возвращения на территорию, занятую Вооруженными силами Юга России, и быть посредниками между армией и правительствами других союзных стран. Оружие оставалось в собственности армии, но сдавалось на специальные склады; исключение составляло личное оружие офицеров, как холодное, так и огнестрельное. Десять тысяч коней поляки покупали по три тысячи польских марок за голову.

Дальнейшие события разные мемуаристы описывают по-разному. Согласно Б. А. Штейфону, через два дня «бредовцы» заняли самостоятельный участок на польско-советском фронте (район Женишковцы – Колюшки – Ломоченцы – Заборозновцы; ныне Виньковецкий район Хмельницкой области Украины). Боевых действий там практически не велось, к тому же в армии стремительно прогрессировал тиф. Эпидемия, раскисшие весенние дороги и сильная усталость войск сделали невозможным реализацию еще одного смелого замысла Бредова – похода на соединение с основными силами ВСЮР (предполагалось идти к Днепру, форсировать его в районе Кременчуга и затем двигаться в Крым или Ростов-на-Дону). В двадцатых числах марта армия была сменена с позиций и ушла на карантин в местечко Ярмолинцы (ныне центр Ярмолинецкого района Хмельницкой области Украины). Эту версию опровергает генерал-лейтенант М. Н. Промтов, согласно которому «бредовцы», среди которых не было ни одной боеспособной части, были сразу же выведены в тыл и в боевых действиях на стороне Войска Польского не участвовали вовсе. Но мемуары рядового «бредовца», артиллериста В. Н. Душкина, подтверждают правоту Штейфона: «Три недели стояли вместе с польскими войсками. Стреляли. Я продолжал быть наводчиком. Это была, насколько помнится, Новая Ушица».

Так или иначе, тиф продолжал свирепствовать, армия таяла на глазах. «Временные госпитали были переполнены, и больные лежали вперемежку со здоровыми, – вспоминал Б. А. Штейфон. – Смерть буквально косила отряд. Среди жителей тоже началась эпидемия. Помню, что когда в какой-то избе освобождали комнату для генерала Бредова и штаба, то на наших глазах вынесли оттуда сыпнотифного хозяина. Мы чем-то “покурили”, больше, правда, папиросами и немедленно заняли избу. Всякие меры предосторожности в существовавших тогда условиях были бесцельны. Постоянно приходилось бывать на распределительных пунктах, в госпиталях. Медицинский персонал – врачи, сестры, санитары – таял с каждым днем. Это были незабываемые, кошмарные дни.

Весь поход стоил нам гораздо меньше жертв, чем ярмолинский период.

Генерал Бредов бывал повсюду. Глубоко верующий человек, он давно свою жизнь и судьбу вручил Провидению».

После карантина началась перевозка войск в бывшие немецкие лагеря для военнопленных – Стшалково (возле Познани; русские обычно произносили польское название как «Щёлково»), Пикулицы (возле Перемышля) и Дембия (возле Кракова); впоследствии были созданы еще два лагеря, в Щипёрно и Александрове-Куявском недалеко от Калиша. Данные о количестве людей, принятых поляками в лагеря, разнятся: по русским данным –22 845 человек, из них три тысячи больных, по польским –18 916 человек, из них 3941 больной. При этом представители одной части нередко распределялись по разным лагерям; так, 307 чинов Симферопольского офицерского полка оказались в Стшалково, 40 в Щипёрно и 26 в Пикулицах.

Поскольку условия содержания войск в лагерях не были оговорены, Н. Э. Бредов лично съездил в Варшаву, к министру военных дел Польши Ю. Лесневскому, чтобы прояснить ситуацию. И опять, как в случае с Радзивиллом, многое зависело от личного фактора: Лесневский, хоть и был уроженцем Витебщины и в прошлом генерал-майором русской армии, с Бредовым так и не встретился, а вот вице-министр Казимеж Соснковски, в прошлом полковник австро-венгерской армии, «проявил себя чуждым формальностям и человеком широкого размаха» и подписал инструкцию, согласно которой бойцы армии Бредова содержались на иных условиях, нежели военнопленные, и не должны были контактировать с большевиками и украинцами «по разности идеологий»; им разрешались ежедневные строевые занятия. Кроме Соснковского Бредов получил аудиенцию также у начальника Польского государства маршала Юзефа Пилсудского, который «произвел приятное впечатление своей простотой и твердостью характера, угадывающегося в течение разговора». Генерал побывал и в посольствах других государств – Великобритании, Франции, Чехословакии, Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев. Суть всех переговоров сводилась к одному: установить как можно более комфортный режим для войск во время интернирования и скорейшее возвращение на родину. Но, на словах высказывая полное сочувствие «бредовцам», дипломаты заверяли, что пока ничем конкретным помочь не могут.

К сожалению, утвержденная Соснковским инструкция для комендантов лагерей на деле практически почти не работала. Об этом вспоминал Б. А. Штейфон: «В наши внутренние дела коменданты, правда, не вмешивались, но они окружили жизнь наших войск такими стеснительными мерами полицейского характера, что быстро возбудили к себе ненависть отряда. Окруженные проволокой, массой часовых, с постоянными резкими окликами “nie wolno”, войска чувствовали себя на положении военнопленных, и это являлось источником тяжелых душевных переживаний. <…> Жизнь в лагерях скоро приняла характер постоянной мелкой войны. Коменданты также восстали против строевых занятий, и в итоге люди целыми днями слонялись без всякого дела. Оружие, которое по договору было оставлено офицерам, отбиралось, и отбиралось грубо, с насилием. В конце концов солдаты были отделены от офицеров и совершенно изолированы от своих начальников.

Наши начальники слали донесения генералу Бредову, а местные штабы – военному министру. Обе стороны обвиняли друг друга.

Несколько раз дело чуть-чуть не дошло до вооруженных столкновений, и только авторитет наших начальников кое-как сдерживал страсти.

Энергичные протесты генерала Бредова не всегда достигали цели. Его слушали, часто соглашались, иногда возражали, ссылаясь на донесения комендантов, слали указания комендантам, война в лагерях как будто утихала, а затем через короткий промежуток времени снова разгоралась и с большей силой».

Конечно, многое зависело от самого коменданта. Например, комендант Стшалково 53-летний полковник Антоний Кевнарский, в прошлом офицер русских 7-го гренадерского Самогитского и 80-го пехотного Кабардинского полков, всем запомнился как грубый, жестокий и надменный человек, а вот в Пикулицах, Дембии и Александрове отношение комендантов к их подопечным было вполне приемлемым.

Подпоручик-артиллерист В. Д. Матасов так вспоминал лагерь в Александрове: «Лагерь состоял из низких деревянных бараков, покрытых черным толем и огороженных колючей проволокой от капустных и картофельных полей. В бараках были нары из голых досок, без матрацев. Наши бараки разделяла одна жидкая сетка – забор от бараков военнопленных красных. В большинстве это были московские студенты, весьма дружески к нам расположенные. В одном из их бараков была библиотека со времен Великой войны, которая была создана для русских пленных немцами. Мы получили право ходить к красным в эту библиотеку и пользоваться книгами.

Кухни белых и красных были рядом, и мы получали нашу еду стоя рядом в очередях и если что ругали, то только получаемую еду. Если какой-либо ретивый коммунист пытался язвить по нашему адресу, то его быстро усмиряли свои же. Кормились мы одной и той же вонючей свининой, сваренной с овощами. Когда подъезжала подвода со свиными головами, то дуновение свежего ветерка менялось в смрадное. Мусульмане отказывались принимать такую пищу, мы же ели с голодухи и оставались живы. Выходили из положения тем, что ночью проскальзывали в картофельное поле и самоснабжались. Отношения с охраной, польскими солдатами, заносчивыми и грубыми, не могли быть дружелюбными. Не нахожу возможным выжать из себя никакого чувства благодарности за польское гостеприимство».

В. Н. Душкину лагерь Стшалково запомнился таким: «Бараки наши – полуподвальные: надо спускаться на пять ступенек, чтобы попасть в барак. Пол земляной. Вдоль всего барака проход в два аршина. По бокам – непрерывные нары. Окна – только на торцевых стенах, по бокам двери. В бараках темно и нет никакого освещения. <…> В бараке расположилось человек двести, лежать на нарах довольно тесно. Барак явно не рассчитан на такое количество обитателей. Все должны лежать головой к стене и ногами к проходу». Госпиталь в Стшалково был немногим лучше: «Госпиталь – ряд бараков, на этот раз нормальных, с окнами и деревянным полом. Лекарств нет. Иногда мерят температуру. Кормят жиденькой овсянкой. В остальном обходимся собственными средствами».

Этим воспоминаниям противоречит рапорт командующего 4-й стрелковой дивизией генерал-майора А. И. Шевченко; из него следует, что в бараках Стшалково нар не было и офицерам приходилось спать на грязном полу; снабжение дровами отсутствовало, и чины армии вынуждены были отламывать от бараков доски, чтобы согреть чай. Полуголодное состояние вынуждало русских офицеров и солдат продавать полякам обмундирование и даже личное оружие; некоторым удавалось устраиваться на работу в лагерные мастерские, на электростанцию или наняться конюхом к польскому офицеру. Вместе с тем воины Отдельной Русской Добровольческой армии отказывались брать у поляков жалованье, полагавшееся военнопленным (150 марок в месяц офицерам и 27 – солдатам), так как пленными себя не считали.

Жизнь в лагерях, конечно, была несладкой. Но все понимали, что в сложившейся ситуации Бредов смог добиться от поляков максимум возможного. Главное, армия спасена, сохранена как боевая сила. Жили надеждой на скорый переезд в последний осколок Белой России – Крым, о котором ходили самые разные слухи. Кстати, сам П. Н. Врангель далеко не сразу пришел к мысли о необходимости перебазирования войск Бредова в Крым. Как сообщал посол во Франции В. А. Маклаков главе временной дипломатической миссии в Польше Г. Н. Кутепову 24 апреля 1920 года, «Врангель высказывает пожелание упрочения дружбы между Россией и Польшей и сотрудничества их вооруженных сил. Первым шагом к этому, по его мнению, могло бы быть передвижение отряда Бредова в район правого фланга польских войск для введения его в дело против большевиков наряду с поляками». Однако в июле Врангель уже категорически настаивал на том, что «все боеспособные элементы из Польши должны немедленно направляться в Крым».

А пока «бредовцы» старались разнообразить быт как могли. В лагере открылся любительский театр, читальня со свежими газетами, по воскресеньям поляки показывали кино; священник 13-го пехотного Белозерского полка организовал походную церковь и хор при ней. Конечно, помогали и свойственные интеллигентным людям ирония и самоирония, даже в тяжелых условиях «бредовцы» не теряли чувства юмора, и рукописный журнал карикатур «В гостях хорошо, а дома лучше» не знал недостатка в авторах. Подполковник Б. Л. Шебеко так описывал обычный день в лагере:

Встаем чуть свет, –

Идем в клозет.

Потом опять

Бегом в кровать.

С утра – игра,

Винтим[1], брюзжим,

Поем, свистим,

Соврем про Крым.

Сидим, едим,

Чай пьем, вшей бьем,

Идем гулять,

Потом кровать.

По мере того как развивалась советско-польская война и Красная армия продвигалась вглубь Польши, «бредовцы» повсеместно начали испытывать на себе антипатию поляков к русским, не важно, белым или красным. Были случаи, когда часовые били русских прикладами или нагайками. Так, ночью 15 июля 1920 года военный чиновник Симферопольского офицерского полка Петрашев, спросив разрешения у часового, пошел в туалет, но на обратном пути неожиданно получил удар плетью по спине; обескураженный Петрашев успел только спросить: «За что?» – на что поляк снова замахнулся плетью с криком: «Нельзя!» Пропажа принадлежавших русским колец, часов, портсигаров и прочего стала обычным явлением. Ироничные стихи подполковника Б. Л. Шебеко сохранили для нас лексикон польского часового:

Поверьте слову офицера,

Скажу без лести и стыда,

Любезных слов: «пся крев», «холера», –

Мы не забудем никогда!

Впрочем, и «бредовцы» в долгу не оставались, платя полякам той же монетой. В Стшалково дошло до того, что командир охраны лагеря подпоручик Каспшак просил генерал-лейтенанта П. С. Оссовского запретить русским офицерам «употребление таких выражений, как “польская собака”, “польская морда”, “скурвы” и “сукин”, с которыми они обращаются к польским солдатам ежедневно».

К слову, поляки делали все возможное, чтобы разложить армию Бредова. Поскольку она была многонациональной, то работа велась именно в этом направлении: 3 мая отделили от русских украинцев, предоставили возможность уехать на родину болгарам, венграм и латышам во главе с комбригом 5-й пехотной дивизии генерал-майором Ф. П. Бернисом, из Пикулицы разрешили уехать в занятый поляками Киев офицерским женам – уроженкам этого города. Многие офицеры начали выдумывать себе иностранное происхождение, что позволяло получить в Варшаве документы и уехать в Крым самостоятельно (причем для такого трюка даже не требовалась «зарубежная» фамилия: так, благополучно уехал из лагеря поручик Овчинников, назвавшийся уроженцем Лотарингии). В лагерях открыто работали вербовщики украинской армии, которая формировалась на территории Польши, а также армии С. Н. Булак-Балаховича, Войска Польского и латвийской армии. На этой почве начались конфликты вплоть до вооруженных, русские и украинцы не раз сходились в жестокой рукопашной, а 2 июля подпоручик Фиалковский даже застрелил украинского агитатора (и был оправдан польским судом «как действовавший в состоянии необходимой самообороны»). Но многие, отчаявшись и не предвидя в судьбе никаких изменений, решались на переход. Так, из бывших казаков-«бредовцев» в Калише была сформирована кавбригада под командованием есаула Михаила Ильича Яковлева –1-й Терский и 2-й Сводный Донской казачьи полки общей численностью 750 сабель; она интересна тем, что действовала на советско-польском фронте автономно, не входя в структуру Войска Польского, постепенно увеличивалась, была развернута в дивизию и на момент интернирования 30 ноября 1920 года насчитывала 3200 человек (М. И. Яковлев впоследствии принял участие в организации убийства советского полпреда в Польше П. Л. Войкова, а в апреле 1941 года погиб в Освенциме).

Сведения о количестве перешедших из рядов армии Бредова в другие вооруженные формирования разнятся: по одним данным, их было около двух тысяч, по другим – только в Стрелецкую бригаду армии УНР перешло около четырех тысяч человек. Позиция самого генерала по этому поводу была однозначной: переход расценивался как дезертирство, а предложения вербовщиков предписывалось «отметать с презрением». Наконец, были и просто побеги офицеров из лагерей, они на свой страх и риск бежали в Крым, к Врангелю. Бежали, наслушавшись разговоров о том, что ни одно государство Европы не соглашается пропустить войска Бредова через свою территорию, а значит, о России можно забыть.

Судьбу воинов Отдельной Русской Добровольческой армии решили успехи Красной армии, которая летом 1920 года стояла в 12 километрах от Варшавы. Тогда румынские власти неожиданно согласились пропустить «бредовцев» через свою территорию. Раньше такой вариант – возвращение к своим через Румынию – даже не рассматривался, так как все хорошо помнили «теплую» встречу румын у Тирасполя в начале года. Но теперь обстоятельства изменились. Опасаясь того, что красные, расправившись с Польшей, повернут на юг, румыны начали воспринимать армию Бредова как потенциальную союзницу. Основная заслуга в принятии этого решения принадлежала представителю ВСЮР в Румынии генерал-лейтенанту А. В. Геруа, который обеспечил техническую сторону переезда278. Кстати, и отношение поляков к «бредовцам» в этот период улучшилось, и русские не раз слышали от своих охранников: «Поезжайте скорее в Крым, бейте большевиков оттуда, а мы отсюда».

Четвертого августа 1920 года Н. Э. Бредов издал официальный приказ о предстоящей переброске частей армии в Румынию и далее в Крым. Приказ не касался беженцев, офицерских семей, тех, кто по собственному желанию уходил из армии, раненых, больных. Польское командование устанавливало жалованье «бредовцам» в размере 100 марок в месяц офицерам и 60 пфенигов в день солдатам. В каждом эшелоне ехали врач и пять санитаров, а в каждом вагоне – польский офицер и восемь солдат, обеспечивавших порядок во время поездки. Тем, кто не желал ехать в Крым, Польша обещала предоставить статус беженцев. Таких набралось около семи тысяч.

Двенадцатого августа 1920 года первые эшелоны с воинами Отдельной Русской Добровольческой армии отправились из Варшавы. Подполковник Б. Л. Шебеко так описал приготовления к отъезду:

Прошли томления недели.

Скачи, пляши, кричи «ура»!

Вчера поляки повелели

Обед варить с восьми утра.

Осталось ждать теперь не много!

Мы словно видим сладкий сон:

Сегодня, помоляся Богу,

Уехал первый эшелон.

Мы алчем бранной славы снова,

Манит к себе полей простор…

Прощай, наш лагерь у Щелкова,

Колючей проволоки забор!

Прощай, барак «удобный», «барский»,

Что был столицей вшей и блох!

Прощай, наш общий «друг» Кевнарский,

Наш бескорыстный «Царь и Бог»!

Мы не забудем «зупы», «кавы»

На Крымском даже берегу, –

И пред «союзною» Варшавой

Считаем мы себя в долгу!..

Маршрут пролегал через Лодзь, Краков, Стрый, Перемышль, Станиславов, Коломыю, Снятин, Черновицы, Роман, Фокшаны и Стилы. Николай Эмильевич Бредов уезжал с первым поездом, чтобы руководить приемкой войск в Крыму. «Мне запомнился разговор, происшедший у меня с генералом Бредовым накануне его отъезда, – вспоминал Б. А. Штейфон. – Разговор этот чрезвычайно характеризует личность моего начальника.

У генерала Бредова в Варне находилась семья, много и нежно им любимая. Он все время мечтал о встрече с ней. Среди офицеров отряда было несколько человек, семьи которых тоже были в Варне. Все эти офицеры просили у генерала Бредова разрешения по прибытии в Галац съездить в Варну, повидать своих близких и затем со следующим транспортом или самостоятельно прибыть в Феодосию. С полной охотой удовлетворил генерал Бредов эти просьбы.

– Вы сколько дней предполагаете пробыть в Варне? – спросил я генерала, уверенный, что он разрешит себе после всего пережитого заехать к семье. Задержка в пути на два-три дня никакого расчета не составляла. К тому же только от генерала Бредова зависело время его прибытия в Крым, ибо он по своему желанию мог выехать из Польши и с первым и с последним эшелоном.

– Я не предполагаю заезжать в Варну, – грустно, но твердо ответил генерал Бредов.

– Но ведь два-три дня вашей задержки все равно ничего не меняют.

– Нет, я не вправе оставлять войска, пока не верну их в Крым.

С отъездом генерала Бредова, когда я остался единоличным ходатаем за отряд, я постиг всю тяжесть нравственной ответственности, которую так мужественно, твердо и безропотно нес генерал Бредов в течение многих месяцев».

Эшелон, которым ехал Бредов, шел с задержками, день простояли в Стрые, четыре дня – в Перемышле. В дунайском порту Галац были 20 августа. Второй эшелон, следовавший без остановок, оказался в Галаце на шесть дней раньше. Из Галаца добровольцев переправили в порт Рени, на другом берегу Дуная.

Кроме армии эшелоны везли множество русских, так или иначе оказавшихся в Польше и просивших доставить их «к своим», и даже бойцов одного из Кубанских казачьих полков 1-й Конной армии С. М. Будённого, который в полном составе перешел от красных к полякам и пожелал отправиться в Крым. Всего в перевозке было задействовано двенадцать эшелонов, около шестисот вагонов. Правда, поляки вернули только одну пятую часть оружия, сданного «бредовцами» в начале их зарубежной одиссеи, – винтовки, 18 орудий и 282 пулемета. Но этому было объективное объяснение, так как склады, на которых хранилось оружие армии Бредова, давно уже захватили красные, а польские склады пустовали. Последние эшелоны на две недели задержались у Перемышля в связи с прорывом красной кавалерии, но 2 сентября и эти поезда ушли в Румынию. «Переезд по Румынии совершился без задержек при полном содействии и военных, и железнодорожных властей, – вспоминал Б. А. Штейфон. – Нас нигде не задерживали, не осматривали, и чувствовалось общее желание возможно скорее продвинуть нас в Галац. Мы встречали повсюду полную предупредительность». Напомним, что эта «предупредительность» возникла, только когда «бредовцы» стали нужны румынам, а еще в начале года ту же самую армию они встречали пулеметами.

В Рени «бредовцев» грузили на баржи, которые шли вниз по Дунаю и Сулинскому гирлу до Сулины. Там предстояла перегрузка на крупные русские транспорты «Херсон» и «Саратов» и суда поменьше – «Ялту»  и «Корнилов». Не обошлось без приключений – капитан «Корнилова» заявил, что пароход перегружен и нужно заново распределять вес на борту. Пока проясняли этот вопрос, пассажиры провели жуткую из-за обилия малярийных комаров ночь на песчаной косе в устье Дуная. Первый крымский маяк увидели ранним утром и потом целый день шли вдоль родных берегов. Вечером 24 августа 1920 года первый корабль бросил якорь в порту Феодосии.

Артиллерист-вольноопределяющийся В. Н. Душкин так писал о плавании «бредовцев» из Сулины до Феодосии на транспорте «Корнилов»: «С первыми лучами солнца начали грузиться. Набили нами низы парохода до отказа. Нанесли мы с собою комаров, и жгли они нас в жаре, в духоте, среди больных морской болезнью, а таких было много, до самой Феодосии.

Вот она, Феодосия! Дома! Подходим вечером, после плавания под жарящим солнцем, почти поголовно больные морской болезнью, скученные – не пройти – и облегчавшиеся за невозможностью добраться до борта прямо в трюмы. <…> Но невзгоды эти как-то стирались из-за магического слова “Феодосия”.

<…> Пришвартовались, начали разгружаться. <…> Было уже темно, на набережной редкие фонари освещали рельсы, тюки и склады. Улеглись где кто мог и сразу уснули».

Героическая эпопея Отдельной Русской Добровольческой армии генерал-лейтенанта Н. Э. Бредова завершилась. Всего из Польши в Крым прибыло 12,5 тысячи офицеров и солдат. В Феодосии состоялся парад «бредовцев», который принял начальник гарнизона города, генерал-лейтенант И. П. Ставицкий[2]. Тогда же своих новых подчиненных впервые увидел и П. Н. Врангель, у которого, по его воспоминаниям, сжалось от боли сердце при виде босых и оборванных офицеров и солдат, некоторые из которых были в одном нижнем белье…

Вячеслав Бондаренко

[1]    Имеется в виду винт – в те годы чрезвычайно популярная карточная игра, в ней участвовали четыре игрока (двое надвое) и она была достаточно долгой, серия игр (робер) могла продолжаться до нескольких часов. – Примеч. ред.

[2]        Иван Павлович Ставицкий (1873–1966) – генерал-лейтенант. Окончил Николаевскую инженерную академию (1902). Участник Первой мировой войны, генерал-майор (1917), начальник инженеров 8-й армии. В Гражданскую войну – на Юге России, начальник Феодосийского гарнизона, с августа 1920 года начальник снабжений Русской армии. С 1920 года в эмиграции. – Примеч. ред.

Источник
Телескоп
Метки (тэги)